Теоретическая криминология в сравнении. Международная беседа с проф. Карлом-Людвигом Кунцем

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ КРИМИНОЛОГИЧЕСКИЙ КЛУБ
Россия, 191186 г. Санкт-Петербург, наб. р. Мойки, д. 48, корп. 20 (Юридический факультет РГПУ им. А. И. Герцена) Тел.: +7 (812) 312-42-07 (доб. 224), +7 (812) 312-99-10 E-Mail: criminology_club@mail.ru; Сайт: www.criminologyclub.ru

 

27 сентября 2019 года международная беседа «Теоретическая криминология в сравнении».

 

БЕСЕДА СОСТОИТСЯ В РГПУ ИМ. А.И. ГЕРЦЕНА ПО АДРЕСУ: 191186, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, НАБ. Р. МОЙКИ, Д. 48, КОРП. 4, ГЕРБОВЫЙ ЗАЛ (2-Й ЭТАЖ).

 

Доктор юридических наук, профессор Бернского университета Карл-Людвиг Кунц (Берн, Швейцария) представляет русское издание своего учебника «Введение в криминологическое мышление».

 

 

Тезисы выступления Карла-Людвига Кунца (Берн, Швейцария).

Криминология и борьба с преступностью (Германия, Австрия, Швейцария).

 

1.            Значение криминологии по сравнению с другими дисциплинами в немецкоязычных странах не слишком велико, в том числе и для практики контроля в отношении преступности. Университетское преступностиведение подразделяется на три учебных направления:

a. Теоретически мало заинтересованные преподаватели уголовного права используют криминологию только случайно, без собственных исследований.

b. Исследователи-эмпирики хлопочут о научной продукции для обоснованного ориентирования уголовного права на доказанную эффективность специальной превенции. При этом отчасти они запутываются в производстве знаний ради знаний.

Тем не менее, внушительное множество исследований подталкивает климат криминальной политики к умеренной, довольно сдержанно применяемой уголовно-правовой практике, нацеленной на действенность и санкции.

c. Социально-критическое направление понимает преступность не как действие, но как правонарушение, чьи адресаты и содержание определяются государством и экономическими силами.  В области уголовной политики предлагается нереалистичное уголовно-правовое невмешательство.

2.            Вне второй группы исследователей, криминология стала академической. Она претерпевает рефлексию своих теоретических дебатов.

a.            В качестве общих черт немецкоязычной криминологии можно указать: криминологическая тематика затрагивает не только преступность, но вопрос преступления в широком смысле.

b.            Эта область понимает себя как эмпирическую науку (в противоположность нормативному уголовному праву), где предпринимаются как количественное, так и качественное исследование.

c.             Криминология видит преступность через очки иных действующих в обществе лиц. Она может надевать разные очки и изучать преступность с точки зрения не обеспеченного безопасностью населения, средств массовой информации, выборочно через призму криминальной статистики, исследования латентности преступности…

d.            Криминология претендует быть автономной в отношении уголовно-правовой практики и в то же время оказывать влияние на эту практику.

e.            Провозглашается мягкая уголовная политика. Связь между более высоким наказанием и снижением преступности отрицается.

f.             Такие криминологические подходы, как «теории недееспособности», «разбитых окон» или «нулевой терпимости» подвергаются критике. Превентивная борьба с преступностью, которая ведёт к ограничению классических личных свобод даже лиц, не причастных к преступлению, рассматривается критически.  Смысл частичной приватизации ранее государственных задач по борьбе с преступностью посредством агрессивной самозащиты, частных телохранителей или частных тюрем ставится под сомнение. Тенденции к враждебному уголовному праву отвергаются.

3.            Немецкоязычная криминология методологически разнообразна. В области уголовной политики, она преследует цель снизить жёсткость санкций до того, что безусловно необходимо.

4.            Подвергаются критике «общество безопасности» с его ненасытными устремлениями без оглядки на достижения правового и социального государства и соответствующие этим устремлениям превентивные уголовно-правовые меры.

5.            Криминология и (в известной мере) практика уголовного права в настоящее время пока успешно защищается от популистских призывов к жёсткости наказания. Санкционная практика в немецкоязычных странах довольно умеренная в международном сравнении. Цель ресоциализации, по меньшей мере, на словах, имеет высокое значение.      

6.             Исполнительные меры, особо превентивное заключение (Sicherungsverwahrung), осуществляемые посредством фактически очень длительного заключения и редкого освобождения, выливаются в большую проблему. Это требует более пристального внимания науки.

7.            Немецкоязычные нации, очевидно, отличаются от России в практике санкций большей мягкостью наказания. Академическая криминология, напротив, имеет сходство в обоих регионах.

 

 

Д.А. Шестаков[1]

Ещё раз о фикции порождения преступления законом

(К развитию преступностиведческой теории в связи с учебником Карла-Людвига Кунца).[2]

 

Давнее приобретение. Уже больше четверти века тому назад в книжном магазине «Ромбах» на Бертольдштрассе в германском Фрайбурге я купил швейцарский учебник профессора К.-Л. Кунца по криминологии в красном переплёте. Учебник снабжён подзаголовком «Основа». В книге заострено внимание на общей преступностиведческой[3] теории. Это мне по вкусу. Неслучайно о моём собственном учебнике профессор П.А. Кабанов как-то раз заметил, что это учебник для преподавателей. Думаю, что университетское образование должно не штамповать умельцев узкого профиля, но учить рассуждать в своей отрасли на уровне современной науки, принимая во внимание противоречащие один другому теоретические подходы.

Учебник профессора Кунца теперь на русском в несколько переработанном виде именуется: «Введение в криминологическое мышление». По мнению автора учебника, преступностиведение находится в плену силового поля между научной автономией и практической пользой.[4] Сам Кунц, как явствует из его учебника, склонен к углублению в теорию.

Состояние теоретической криминологии Кунц оценивает сдержанно. В преступностиведческих учениях он усматривает только фрагменты универсального объяснения генезиса преступности, «передвижные декорации», которые в своей одномерности оказываются принципиально нетождественными. Они предоставляют частичные определения фаз делинквентного развития, общий ход которого до поры до времени не может быть адекватно изображён. Поэтому, они – не теории преступности, а необходимые эвристические помощники для нашего представления о преступности или моделирующие подходы с ограниченной перспективой и радиусом действия.[5]

Наверное, можно сказать, что изложенное в книге научное видение её автора лежит в основном в плоскости так называемой конститутивной теории преступности, рассмотрение и оценка которой, на наш взгляд, вмещается в криминологию закона. Привожу выжимку из его суждений.

Кунц усматривает некое развитие теоретического преступностиведения в немецкоязычных странах, которое занимается разработкой основ науки о преступности и осознанно несёт в себе консультационную функцию для практической уголовной политики. В его представлении, теоретическая криминология исходит из того, что преступность не является некой данностью, а формируется в процессе дискурса.[6] Вследствие этого, изменённым объектом исследования должно выступать не преступное поведение как таковое, а поддерживающая порядок функция уголовного права.[7]

Профессор пишет о том, что традиционные рамки криминологии преодолеваются. Рассмотрение отклоняющегося поведения заменяется рассмотрением поведения, соответствующего нормам, стимулируемого (среди прочего) уголовным правом. В дополнение к этому исследовательский интерес направлен на изучение системы норм, нацеленной на поддержание порядка, среди которых нормы уголовного права лишь одни из многих.[8]

Отметим, что в России уже достаточно давно под криминологическим углом зрения исследуются нормы, влияющие на преступное поведение. В 1990-е годы в научный оборот мной введено понятие криминологического законодательства.[9] В русле концепции преступных подсистем (семантическая концепция преступности) на рубеже столетий возникла криминология закона,[10] целенаправленно изучающая взаимосвязь преступности и законодательства.

Таким образом, теоретический центр тяжести учебника Кунца ощущается мной в определении соотношения нормативного и криминологического пониманий преступления. Данное преступностиведческое направление именуется также конститутивным, постмодернистским или конструктивистским учением. Последнее название представляется мне наиболее подходящим – криминологический конструктивизм, кримкон. Будем здесь его придерживаться.

Участникам обсуждения учебника на беседе в Клубе я бы предложил сосредоточить внимание на изложение уважаемым гостем, профессором Карлом-Людвигом Кунцем, этого небесспорного учения. Как заявлено в заглавии сего моего выступления, для нас важно движение преступностиведческой мысли от фикции порождения преступления законом к реальности преступного законодательства.

Преступление в правовом и преступностиведческом смыслах. К.-Л. Кунц пишет, что преступность невозможно обозначить без того, чтобы установить видимые отклонения от установленного обществом нормативного масштаба.[11] Преступность, – замечает он, – есть часть коллективной системы смыслов социума, в котором значения назначаются, а смыслы производят. Более того, преступность – это зеркало общества. Общество, через определение преступности, выражает своё понимание нормы и готовность проявлять толерантность.[12]

Сразу обратим внимание на черту учебника, присущую вообще западному преступностиведнию, в котором зачастую не проводится чёткого различия между понятиями преступности и преступления. В российской криминологии эти понятия разведены и преступное деяние, понятие этого деяния, не смешивается с множеством (массой) совершаемых преступлений или процессом их воспроизводства (преступностью).

Излагаемый в учебнике подход к «преступности» соответствует теоретическому движению от теории клеймения к кримкону. Конечно, у Кунца присутствует очень популярное в немецкоязычных странах изречение профессора Зака. Помню, обширный разговор с Фрицем Заком на прогулке неподалёку от Гамбургского университета, на которой он развёрнуто пояснял мне свою произведшую чрезвычайное впечатление на немецких криминологов фразу. Она звучит так: «Преступность есть негативное одобрение, выдаваемое соответствующим позитивным благам, таким, как собственность, имущество, авторитет».[13] Приводит Кунц[14] также те слова Зака, согласно которым преступность, будучи по­рождением и зеркалом общества, не существует в виде объекта. Она некоммуникативна и является бесполезно наличествующей данностью. Преступность производится в обществе и обществом и ассоциируется с отграничивающей дистанцией, клеймением, урезанием ресурсов.

Останавливаясь на методологии преступностиведения, К.-Л. Кунц утверждает, что преступность можно объяснять, а можно её понимать. По его словам, понимающая перспектива высвечивает тот факт, что человек и его действия не являются продуктом внешних сил, даже если об­щество и оказывает влияние на него и его поведение. «Влияние» – процесс, абсолютно взаимный, диалектический: поскольку со­циальные действия воздействуют на окружающий мир, данный по­средством символов, изменяя его, а он, в свою очередь, стимулирует индивидуальные реакции посредством рефлексивной обработки. Только осмысленное понимание делает поведение преступным деянием. Характеристика криминального поведения заложена в квалификации его таковым.[15]

Уместно напомнить, как движение преступностиведческой теории в направлении, заданном доктриной клеймения, привело к возникновению сербского происхождения (С. Генри и Д. Милованович) так называемой конститутивной криминологии. Мы здесь договорились именовать её криминологическим конструктивизмом (кримконом). Преступность, согласно этому учению, не столько порождается обществом, сколько ему сопутствует, т.к. общество создаёт социальную структуру дифференциации и привилегированного познания, на чём оно и строит свою власть. Причины воспроизводства преступлений Миловановичем и Генри усматриваются не только в самом человеке и его окружении, но также в непрерывном процессе создания обществом социальных концепций.[16]

Автор же обсуждаемой нами книги высказывает своё мнение о том, что ныне составляет, собственно, «несущую основу» преступностиведения. По его мнению, фундамент образует понимание преступности как поведения, отклоняющегося от социальной нормы, чьё своеобразие заключается чисто в отношении принятых в обществе норм.[17] И, наверное, применительно к современной западной, во всяком случае, германоязычной криминологии это правда.

Что касается российского преступностиведения, то и здесь, надо сказать, очевидно присутствие кримкона,[18] но лишь как одной из двух составляющих осмысления явления преступности. Имеются в виду нормативная (правовая) и криминологическая (социологическая) составляющие.[19]

Возникает вопрос, можно ли назвать конструктивистский подход новым видением преступного? Едва ли. Так в двадцатые годы прошлого века в поэме «Путями Каина» (1922–1929 гг.) было сказано Максимилианом Волошиным:

 

«Закона нет – есть только принужденье.

Все преступленья создаёт закон.

Преступны те, которым в стаде тесно».

 

И тогда взгляд на законодательное «конструирование» преступления будил в умах брожение.

Углубляясь в историю конструктивистского взгляда на преступление,[20] нередко вспоминают апостола Павла, сказавшего в обращении к римлянам: «ибо закон производит гнев, потому что где нет закона, там нет и преступления».[21] И далее: «Неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посредством закона».[22] По смыслу его слов, в отличие от криминолого-конструктивистского понимания, преступность (у Павла, конечно, греховность) не есть конструкция, данная законом (по Павлу, Законом Божьим). Закон лишь называет, определяет, что именно запрещено и, соответственно, за какие деяния наступает кара. Павел разъясняет римлянам вопрос о вменении греха в вину грешнику, но никак не о происхождении преступления.[23]

Павел трактует принцип римского уголовного права: «Nullum crimen sine lege».[24] Это правило было известно в Древнем Риме, а его происхождение исследователи связывают с именами древнегреческих мыслителей – Аристотеля (384 – 322 гг. до н. э.), Демосфена (384 – 322 гг. до н. э.), Андокида (440 – 391 гг. до н. э.).[25]

В конце XX – начале XXI века криминологический конструктивизм представляет собой лишь модное направление в криминологии, в котором подробно рассматривается влияние законодателя на истолкование картины преступности. Причём, значение «конструирования преступности» посредством определения того, что следует считать преступным, представителями названного направления сильно преувеличивается.

Дело доходит до того, что осмысление (придание смыслов) ставится на место реальности. По существу, предлагается в качестве предмета преступностиведения видеть не множество опасных для человека деяний и закономерности его порождения, но конструирование представлений о преступлении в законе, системе научных и ненаучных взглядов, оценок средств распространения сведений. Напомним: по Кунцу, «преступность есть часть коллективной системы смыслов социума, в котором значения назначаются, а смыслы производят». 

В связи с рассуждениями преступностиведов-конструктивистов в своё время мною были высказаны, помимо прочего, два важных (для меня) суждения.

Во-первых, дано понятие фикции порождения законом преступления. Ею я назвал закрепление в законе, юридической практике, уголовной статистике и т.д. преступлений (в том числе являющихся по сути мнимыми), вследствие чего создаётся впечатление, будто бы сущность преступления состоит не в том объективном зле, которое оно (преступление) наносит человеку и окружающему его миру, а в субъективной воле сложившихся в обществе сил, которые направляют законотворчество.[26]

Во-вторых, введено понятие преступления в криминологическом смысле, т.е. виновного деяния, представляющего для человека и общества значительное зло, безотносительно к тому, признаёт ли закон такое деяние преступлением.[27] Это понятие и стоящее за ним сосуществование двух подходов к преступлению – правового и преступностиведческого – поддержано признанным специалистом в области уголовного права А.В. Наумовым.[28]

Страх, «безопасность», двунаправленная американская модель и ослабление социальной политики. В обсуждаемом учебнике уделено внимание уголовной политике. В нём констатируется отступление неолиберальной криминологии от человеколюбивых веяний. Нынешнее преступностиведение, отмечает Кунц, содержит такое рассуждение: Поскольку преступник лично ответствен за преступления, то социальная поддержка преступников неуместна. Некоторые постмодернистские преступностиведы, такие как американец Рихард Познер, находят исходящее от государства наказание в принципе полезным и оправданным, разрешённым ответом на преступность.[29]

Со своей стороны, замечу: в этом веянии, действительно есть что-то новенькое, я бы сказал постлиберальное. Оно противоречит всемирно-исторической тенденции к смягчению репрессии, отрицает её.

Кунц свидетельствует, что во взглядах криминологов утрачивается значимость социальной политики и ресоциализации преступников. Как он пишет, новая уголовная политика позднего модерна в основе отличается от уголовной политики до 1980-х годов. Кунц связывает это с коренным изменением общественных отношений, с обвалом «советской империи».  В Западной Европе благотворительность и придание однородности культуре теряют популярность, в связи с чем возникают сомнения в целесообразности финансирования социальной политики. США всё более направляют как культуру мирового порядка, так и тенденции также в глобальной уголовной политике. Радикально произведённые в США изменения односторонне штампуют стиль уголовной политики позднего модерна. А сама эта политика содействует продвижению неолиберальных представлений, в русле которых она преподносит стратегию одоления преступности и страхов перед ней. Уголовная политика США, которая принимается в качестве модели перестройки государства и общества на неолиберальные максимы.[30]

По мнению автора учебника, ключевые слова для обозначения изменений за последние 30 лет гласят: преступность из социально вредного поведения, требующего соответствующих реакций, стало риском, который ещё до наступления вреда необходимо вычислить и держать под контролем… государственная монополия на безопас­ность была нарушена в пользу принятия собственных мер без­опасности, для открытия рынка с негосударственными струк­турами, обеспечивающими безопасность. Уголовная политика переместила свой центр тяжести с социально-политического и ресоциализирующего вмешатель­ства, с помощью чего пытались коренным образом бороться с ве­роятными причинами уголовных деяний ранее, на ситуативное осложнение самой возможности совершения преступлений.[31]

Возникает, однако, вопрос – как эти констатации Кунца связаны с кримконом, преподнесённым в учебнике в виде основы современного преступностиведческого мышления? Или конструктивистская теория, с одной стороны, и осмысление конкретных проявлений преступности, различных её форм и видов, с другой стороны, в «новом криминологическом мышлении» никак между собой не сообщаются?

Сопоставляя же оценку уголовной политики, даваемую немецкоязычным преступностиведением, с тем, что происходит в России, вкратце скажем следующее. И у нас имеет место критика навязанной через советчиков («экспертов») из США так называемой двунаправленной реформы уголовного законодательства,[32] чрезвычайно ужесточившей систему наказаний по сравнению с советским временем.[33] Развёрнуто, главным образом, в Санкт-Петербургском криминологическом клубе рассмотрение коллизии между уголовным правом и «правом безопасности» с оригинальным видением возможностей по преодолению этого столкновения.[34] 

Предварительный итог. От «постмодернизма» к постлиберализму в преступностиведении. Итак, в обсуждаемом учебнике привлекает, прежде всего, его особенность, а именно его теоретическая направленность. Его суть не криминолого-социологическая, но криминолого-философская. Учебник даёт пищу для обсуждения специалистами.

Вместе с тем, к автору возникает ряд вопросов. В книге недостаточно разграничены такие ключевые для преступностиведения явления, как «преступление» и «преступность». Их понятия вообще не предложены автором учебника. А хотелось бы на сей счёт получить его разъяснения.

Кроме того, швейцарским криминологом очевидно нарушено равновесие между преступностиведческим (per se) и юридическим (de jure) понятиями преступления в сторону понятия юридического.

Сведение «преступностиведческого мышления» к конструктивистскому его направлению едва ли можно признать обоснованным. Кримкон – только часть преступностиведения, охватываемая (в моём представлении) криминологией закона. Едва ли он может претендовать на описание предмета науки о преступности. 

Значение криминологического конструктивизма мне видится в том, что он показывает зависимость официальной статистики преступности от уголовного законодательства. Из уголовной статистики общество получает картину, которая не отражает действительного многоуровневого строения преступности. Нужно обращать внимание человечества – и, прежде всего, преступностиведов – на очень существенное различие между полицейскими сведениями и подлинной преступностью. Кримкон может послужить дополнительным доводом для более глубоко показа и разъяснения преступности, в особенности её государственно-олигархических слоёв.

Значение же криминологического понятия преступления состоит в создании научной основы для расширения предмета преступностиведения за счёт включения в него некриминализированных, но подлежащих криминализации деяний. Согласись, читатель, не лукавя, что это важно…

Думается, что чрезвычайной задачей теоретической криминологии (общего преступностиведческой учения) стало осмысление преступности глобальной олигархической власти (ГОВ) как основания всемирной преступной угрозы человечеству. Этому животрепещущему вопросу в учебнике не оказано должного внимания.

В моём видении предмет общей кримтеории составляют теория преступности (человека и общества) и теория противодействие преступности.

Преступность как свойство воспроизводить зло включат в себя 1) преступления как предусмотренные, так и не предусмотренные законом во всём их многообразии, 2) преступное множество (массу) преступлений, характеристиками (виды и уровни преступности), которые не сводятся к свойствам единичных преступлений, 3) причинный комплекс.[35] Усмотрение в самом «теле» преступности среди прочего также причин её воспроизводства – не оговорка, это одно из ключевых положений.

Здесь уместно напомнить, что мною понимается под видом и уровнем преступности. Виды преступности различаются на основании критерия принадлежности к тому или иному институту (семейная, экономическая, политическая преступность, преступность СМИ и т.д.). Уровни (слои) образуют воронку преступности или, как говорят немцы, «кратер Шестакова». В основании преступности лежит девятый, планетарно-«олигархический» уровень – глобальный контроль над сырьевыми ресурсами, банковской системой, информационными сетями, СМИ, государственной властью.

В разделе противодействия преступности, естественно, изучаются правовые меры: уголовно-правовые и криминологические. В 1990-х годах в научный оборот вошло понятие криминологического законодательства, теперь поставлен вопрос о разработке единого законодательства противодействия преступности.

В заключение вернёмся к вопросу о «конструировании преступлений». Законодательное конструирование должно и впредь осмысляться криминологией закона для того, чтобы 1) оценивать обоснованность (или необоснованность) уголовных запретов, 2) выстраивать и уточнять статистическую картину зарегистрированных преступлений.

Дальнейшее развитие теории предполагает освоение ею математических методов отображения глубинных слоёв преступности с учётом не только скрытых (латентных) преступлений, но, безусловно, и преступлений в криминологическом смысле.

Не случайно в моём определении преступности среди её признаков упомянута количественная выражаемость («интерпретируемость»).

К проблемам, связанным с кримконом, относится также преступное законодательство, понятие которого быстро входит в оборот. Преступны некоторые законы совсем не потому, что в 2001 году я их так назвал (не потому что мною было дано, «сконструировано», их понятие),[36] а  потому что они по сути своей представляют для человека и общества значительное зло. Появление же научного представления о преступном законотворчестве вывело криминологическое учение на постановку вопроса о новом международном уголовном суде по образу судов конституционных.

Итог. От работы с идеями к работе самих идей. Преступностиведческое мышление не вправе ограничиваться копанием в том, что было сказано раньше и говорится рядом, хотя без этого, разумеется, не обойтись. Мышление должно, обновляясь, развиваться – вширь и вглубь. И от выдвигаемых научных положений требуется дальнейшая их производительность.

Расширение в последние десятилетия автором настоящих строк связывалось, в частности, с построением теоретической основы для осмысления преступности подсистем общества, ранее в должной мере криминологией не охваченных – от семьи (как социального института) и политики до сфер экономики, массового распространения сведений и (!) законодательства. Такое вот продвижение: учение о преступности социальных подсистем (ядро семантической концепции) – рождение криминологии закона – теория преступного закона – замысел «конституционного» международного уголовного суда.

Углубление криммышления прошло ряд слоёв (учение о многоуровневой воронке преступности), достигнув преступности ГОВ. Этот пласт требует ещё дальнейшей разработки в направлениях как общей преступностиведческой теории, так и выдвижения мер практического – прежде всего, правового – противодействия.

Книга профессора Карла-Людвига Кунца «Введение в криминологическое мышление» расценивается мной весьма и весьма высоко. Безусловно, она найдёт среди русскоязычных преступностиведов заинтересованных и благодарных читателей. Возможно, она подвигнет некоторых из них к дальнейшему осмыслению теоретических основ нашей

 

 

Х.Д. Аликперов[37]

Современная криминология в трактовке профессора Кунца.

 

С большим интересом я ознакомился как с тезисами выступления доктора юридических наук, профессора Бернского университета Карла-Людвига Кунца (Берн, Швейцария), так и с его прекрасной монографией «Введение в криминологическое мышление», рукопись которой направил мне мой добрый и мудрый друг - профессор Д.А. Шестаков.

По завершении прочтения этого фундаментального труда у меня сложилось впечатление, что это не просто новая книга по криминологии, а, скорее, фундаментальное произведение о философии криминологии и одновременно энциклопедия, охватывающая необъятные горизонты тернистого генезиса преступления и наказания. Поэтому, представляется, что название книги не в полной мере отражает всю глубину и масштабность ее содержания, которое куда более богаче и разнообразнее, чем введение в криминологическое мышление. И хотя это великолепное произведение Карла-Людвига Кунца и заставляет читателя глубоко задуматься и искать ответы на многие сложнейшие вопросы современной криминологии, которые содержатся в книге, архитектоника предмета этого многоуровневого исследования и его содержание выходят далеко за ограниченные пределы научного произведения, написанного в форме введения.

Книга отличается высокой читабельностью (за это спасибо переводчику) и информативностью, увлекательным экскурсом в историю становления и развития криминологии, написана в гуманистической тональности, sine ira et studio («без гнева и пристрастия»).

В процессе её прочтения как-то незаметно, исподволь, читатель настраивается мыслить масштабно, вникать в суть анализируемых в ней проблем, по-новому взглянуть на сложившиеся стереотипы в криминологии и уголовном праве по вопросам преступления и наказания. При этом чем больше углубляешься в суть неординарных суждений автора, тем чаще приходится прибегать к помощи различных литературных источников, так как испытываешь недостаток в собственных познаниях для прозрения глубинных пластов авторской мысли, открывающих читателю новые грани онтологии преступности.

Отрадно, что работа свободна от силлогистики и линейных суждений, избитых формулировок и просторных рассуждений по мелким вопросам. В ней удачно сочетаются глубокий анализ сложного теоретического материала с высокой юридической культурой, строгий подход к изложению авторской позиции с корректным, точнее джентльменским тоном полемики с другими исследователями, к трудам которых он обращается в своём исследовании.

Всё это свидетельствует не только о безупречной правовой культуре и высокой научной этике профессора К-Л. Кунца, но и о невероятных масштабах его эрудиции.

Книга отличается ненавязчивостью, солидной фактологической и эмпирической базой исследования. В ней широко представлены труды выдающихся криминологов и философов, социологов и генетиков древности и современности, достаточно адекватно, а главное – ясно изложены их взгляды по обсуждаемым проблемам. Наряду с этим автор затронул и широкий пласт биологических и социологических, психологических и психофизиологических проб­лем преступности, что само по себе весьма важно для дальнейшего приращения учений о преступности.

Системность, масштабность и ретроспективный подход к избранной проблеме дали возможность автору, с одной стороны, актуализировать разработанные ранее доктрины с точки зрения современных подходов к проблемам преступления и наказания, а с другой – выявить комплекс новых проблем в теории криминологии и предложить пути их решения.

Учитывая это, крайне сложно в ограниченных рамках отклика проанализировать все те ценные для науки криминологии теоретические конструкции, концептуальные выводы и крайне интересные идеи, которыми насыщена книга профессора К-Л. Кунца. 

Поэтому я кратко остановлюсь лишь на двух из многочисленных вопросов, которые возникли у меня при прочтении этого фундаментального произведения.

Первый. Автор утверждает, что «преступность есть продукт общества и выражает то или иное его культурное отношение к чему бы то ни было. Общество является той инстанцией, которая вырабатывает преступность» (с. 22).

Между тем объяснение преступления исключительно, как социального конструкта, давно развеяно в криминологии и не воспринимается как «satis constat», так как, во-первых, по сей день в теории криминологии нет вразумительных ответов на вопрос о происхождении преступления (преступности), с чем и сам автор согласен (с. 82).

Во-вторых, наряду с преступлениями, порождёнными обществом (законодателем), существуют и естественные преступления (к примеру, убийство из корыстных побуждений, кража с целью обогащения, изнасилование и т.д.), которые известны с момента сотворения человека (вспомним, к примеру, умышленное убийство Авеля из корыстных побуждений своим братом Каином).

Причём, естественные преступления как природная данность не зависят от методологического либо нормативного подхода и субъективной позиции познающего, так как есть действия, которые сами по себе были, являются и останутся надолго преступными безотносительно того, совершены ли они на территории государства или в первобытнообщинном строе, признаны ли они обществом на законодательном уровне или нет.

На мой взгляд, преступление как негативный и порицаемый обществом индивидуальный поведенческий акт:

1) возникло гораздо раньше, чем это было зафиксировано в позитивном праве, порождённом человеком в рамках созданного им государства;

2) «социальная среда, вне рамок которой невозможно совершить преступление, вместе с тем не является определяющей причиной преступного поведения»[38], в противном случае все лица, воспитанные в неблагоприятных (с позиции криминологии) семьях (среде), совершали бы преступление;

3) человек с момента рождения внутренне запрограммирован как законами добра и зла (что хорошо, а что дурно), так и склонностью совершать преступление.

Иными словами, возможность существования преступления и вне рамок уголовного закона сужает истинность отдельных положений концепции социального конструкта, сторонником которой является и господин Кунц.

Как известно, сторонники этой концепции считают, что «в реальной действительности нет объекта, который был бы «преступностью» (или «преступлением») по своим внутренним, имманентным свойствам, «sui generis, per se», так как «преступление не является чем-то естественным по своей природе, а суть социальный конструкт». По их мнению, все виды преступления, которые включены в национальные уголовные кодексы, являются не чем иным, как продуктом человеческого представления о добре и зле.

Не отрицая наличия рационального зерна в учении о социальном конструкте преступления, а также соглашаясь, что большинство ныне криминализированных в УК деяний есть не что иное, как социальный конструкт (например, преступления в сфере экономической деятельности, должностные преступления, преступления против интересов службы т.д.), вместе с тем надо признать, что есть и преступления in se, которые появились одновременно с человеком и являются одной из ветвей генеалогического древа homo sapiens.

Эти естественные преступления (сrime naturale) посягают на сущностную природу человека и на абсолютную, вневременную ценность его бытия, которые дарованы ему природой с момента его рождения. В силу этого они вечны, неприкосновенны и неотчуждаемы, не могут быть пересмотрены, декриминализованы или сужены кем бы то ни было ни во времени, ни в пространстве. Поэтому посягательства на них всегда считалось, считается и будет считаться преступлением.

 Наконец, эти преступления не могли быть сконструированы государством по той простой причине, что отдельные его виды возникли намного раньше, чем само государство с его нормативными скрижалями.

Таким образом, история свидетельствует, что ни в одном обществе, начиная с земного первообщества Адама и Евы с его обычным правом и заканчивая современными обществами (в том числе и тоталитарными) с их позитивным правом, не ставилось под сомнение, что умышленное убийство из корыстных побуждений, кража с целью обогащения, изнасилование малолетней для удовлетворения похоти и т.д. являются злом (первобытное общество), грехом (теологическое общество),  преступлением (свет­ское общество), совершение которого влечёт для виновного возмездие.

Поэтому хотим мы того или нет, но должны признать, что не все виды преступления сконструированы государством, властью, режимом, так как наряду с преступлениями, порождёнными цивилизацией (сrime publicum), есть и естественные преступления (сrime naturale), которые являются имманентным свойством человека.

Другой вопрос, что не каждый человек совершает преступление, так же, как и не каждая собака кусает, хотя такой потенциал изначально предусмотрен в их природной конституции. В частности, по сей день остаётся загадкой: почему у одних этот потенциал активизируется, а у других – спит вечным сном. Нет чёткого ответа и на вопрос: «Сознательно ли Творец заложил такой потенциал в конструкцию человека, либо это – досадная ошибка небесной канцелярии?»

Второй. Требует дополнительных аргументов достаточно спорный тезис автора о том, что «после краха советской империи, кризиса европейского государства общего благосостояния и гомогенизации культур США в глобальном масштабе сил становятся единственным основателем трендов и в криминологии, и в криминальной политике» (с. 70), если учесть, что подавляющее большинство великих криминологов и специалистов в области уголовного права как прошлого, так и современности – это выходцы или из европейского, или евразийского пространств.

В связи с вышеизложенным было бы интересно узнать мнение профессора Карла-Людвига Кунца по затронутым выше вопросам во время его выступления в Санкт-Петербургском международном криминологическом клубе.

 

 

Ждём Ваши отклики на доклад.

 

 

Беседа состоится в РГПУ им. А.И. Герцена по адресу: 191186, Санкт-Петербург, наб. р. Мойки, д. 48, корп. 4, Гербовый зал (2-й этаж).

 

Регистрация участников с 16:40, начало в 17:00.



 

[1] Шестаков Д.А. – д.ю.н., профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, соучредитель, президент Санкт-Петербургского международного криминологического клуба, заведующий криминологической лабораторией Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена (Санкт-Петербург, Россия).

[2] Кунц К.-Л. Введение в криминологическое мышление / Пер. с нем. к.ю.н. Козловой А. СПб.: ООО Издательский Дом «Алеф-Пресс», 2019. 362 с.

 

[3] Слова «преступностиведение» и «криминология» являются синонимами.

[4] Кунц К.-Л. Введение в криминологическое мышление. С. 61.

[5] Там же. С. 82.

[6] Слово дискурс не имеет строго определённого значения, нередко употребляется в смысле: высказывание, обсуждение, контекст, единство, рассуждение, речь.

[7] Кунц К.-Л. Введение в криминологическое мышление. С. 22–23.

[8] См.: Там же. С. 18–19.

[9] См.: Бурлаков В.Н., Гилинский Я.И., Шестаков Д.А. Преподавание криминологии в современных условиях // Вестн. СПбГУ. 1996. Сер. 6, вып. 3. С. 122; Шестаков Д.А. Контроль преступности и криминологическое законодательство // Организованная преступность, уголовно-правовые и криминологические проблемы. Отв. ред. М.Г. Миненок. Калининград, 1999. С. 11–23.

[10] Шестаков Д.А. Криминология на рубеже двух тысячелетий // Вестник Санкт-Петербургского юридического университета МВД России, 1999, № 2. С.76; его: Введение в криминологию закона. СПб.: «Юридический центр Пресс», 2011.

[11] Кунц К.-Л. Указ. соч. С. 22.

[12] Там же.

[13] Sack F. Neue Perspektiven in der Kriminologie // Sack F., König R. (Hrsg.). Kriminalsoziologie. Frankfurt a. M.: Akademische Verlagsgesellschaft, 1968. S. 469.

[14] К.-Л. Кунц. Указ. соч. С. 26.

[15] Там же. С. 29.

[16] Henry S., Milovanovic D. Constitutive criminology: beyond postmodernism. London: Sage, 1996. P. 116.

[17] См.: Кунц К.-Л. Указ. соч. С. 41.

[18] Заметное внимание этому подходу уделяется в трудах Я.И. Гилинского. См., например, его: Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений». СПб.: Юридический центр Пресс, 2004. С. 192–193; его: Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд., перераб. и дополн. СПб.: Алеф-Пресс, 2014. С. 39–49. Наиболее характерно для этого криминолога – и, соответственно, наиболее значимо – подчёркивание в одном из предложенных им определений преступности того, что преступность является разновидностью девиантности. Там же. С. 52.

[19] Г.Н. Горшенков высказал мысль о взаимосвязи и даже своеобразном «сотрудничестве» систем преступности и антипреступности». С одной стороны, пишет он, эти явления носят конфликтный характер, с другой стороны, между ними неизбежны связи «сотрудничеств». См. также: Горшенков Г.Н. Криминология: научные инновации. Н. Новгород: Изд-во Нижегородского госуниверситета, 2009. С.72–110.

[20] Ещё раз подчеркнём: именно на преступление, а не на преступность.

[21] Послание к римлянам. 4.15 // Библия. Петроград: Синодальная типография, 1917. С. 1420. Курсив мой. Об этих словах апостола напомнил и известный немецкий преступностивед-теоретик, профессор Клаус Сессар в одном из своих докладов в петербургском криминологическом клубе. См.: Сессар К. Преступление как социальная конструкция // Криминология: вчера, сегодня, завтра. 2004. №1(7). С. 140. (Доклад был опубликован на немецком языке – Verbrechen als soziale Konstruktion).

[22] Послание к римлянам. 7:7. С. 1422.

[23] При этом нельзя не видеть – для христианина закон человеческий, т.е. государственный, который устанавливает, что суд подвергает преступника наказанию, сам греховен, ибо сказано: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить». От Матфея. 7.1. // Библия. С. 1229.

[24] Нет преступления без закона (лат).

[25] Karanikash // Revue Internationale de droit penal. 1937/ N 1–4. C. 292. Ссылаюсь по: Утевский Б.С. К вопросу о происхождении принципа nullum crimen sine lege // Учёные записки / Всесоюзный институт юридических наук НКЮ СССР. М., 1940. Выпуск I. С. 133–160.

[26] Шестаков Д.А. Криминология: преступность как свойство общества. Краткий курс. СПб.: Санкт-Петербургский государственный университет, Издательство «Лань», 2001. С. 78–79.

[27] Шестаков Д.А Там же. С. 80; его: Школа преступных подсистем: парадигма, отрасли, влияние вовне // Российский криминологический взгляд. 2005. № 1. 2005. № 1. С. 45–53; его: Введение в криминологию закона. СПб.: издательство «Юридический центр Пресс». 2011. С. 14-15.

[28] Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть: курс лекций. 6-е изд., перераб. и доп. М.: Проспект, 2018. С. 311.

[29] См.: Там же. С. 175; Posner R.A. Economic Analysis of Law, 4th Edition, Boston, 1992. С. 207–230.

[30] Кунц К.-Л. Указ. соч. С. 70 и др.

[31] Там же. С. 31.

[32] Шестаков Д.А. Чего я жду от криминологии уже завтра? // Криминология: вчера, сегодня, завтра. 2013. № 4 (31). С. 24.

[33] В русле обсуждения «двунаправленной реформы» выдвинута модель умеренной терпимости к преступлениям, известная под названием «шар терпимости» (шар Данилова). Иллюстрирует мысль об обладающей антикриминогенным свойством умеренной терпимости к преступлениям. Умеренно терпимой, по мнению автора модели, должна быть уголовная политика, См.: Данилов А.П. Преступностиведческое положение о терпимости (криминологическая теория толерантности) // Криминология: вчера, сегодня, завтра. 2015. № 4 (39). С. 27–30.

[34] Зибер У. / Перев. с нем.: Д.А. Шестаков. Границы уголовного права // Криминология: вчера, сегодня, завтра. 2009. № 1 (16). С. 15–78; Щедрин Н.В. Концептуально-теоретические основы правового регулирования и применения мер безопасности // Криминология: вчера, сегодня, завтра. 2013. № 4 (31). С. 26–35; Шестаков Д.А. Ещё раз о праве безопасности в связи с правом противодействия преступности // Криминология: вчера, сегодня, завтра. 2014. № 1 (32). С. 13–22: Харламов В.С. Институт охранного ордера в зарубежном законодательстве как инструмент защиты личности в зарубежном законодательстве // Криминология: вчера, сегодня, завтра. 2014. № 1 (32). С. 34–40 и др.

[35] Развёрнутое понятие преступности см.: Шестаков Д.А. На криминологическом семинаре // Правоведение. 1981. № 2. С. 106; его: Криминология. Новые подходы к преступлению и преступности. Криминогенные законы и криминологическое законодательство. Противодействие преступности в изменившемся мире. Учебник. 2-е издание, перераб. и допол. СПб.: Санкт-Петербургский университет МВД России, Изд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2006.С. 134–141.

[36] Шестаков Д.А. Криминология. Преступность как свойство общества. Краткий курс. С. 22; его: Введение в криминологию закона. С. 23, 62.

[37] Аликперов Х.Д. д.ю.н., профессор, директор Центра правовых исследований (Баку, Азербайджанская Республика).

[38] Рагимов И.М. Философия преступления и наказания. Санкт-Петербург, ООО «Издательский дом Р. Асланова». «Юридический центр», 2013. С. 129.


источник: http://criminologyclub.ru/home/2-forthcoming-sessions/365-2019-07-12-18-24-45.html